Полторы комнаты, или Сентиментальное путешествие на родину (реж.А. Хржановский)

Печать

ili Радости перевода

Опубликовано на lookatme.ru 2.04.2011

m-afisha-brodsky_filmСначала ожили вороны, однажды поселившиеся на балконе американского дома Бродского, а потом мы заполучили другую важную птицу - режиссера и мультипликатора Андрея Хржановского. Он дал традиционный для слушателей киноклуба "АРТкино" мастер-класс в музее Маяковского и рассказал, как даже в строгих рамках полутора комнат оставаться свободным, что, в общем-то, возможно, если перед глазами примеры хороших учителей, «вольных невольников».

Этот парадокс из биографии Бродского, человека мира, выдворенного сначала в ссылку, потом из страны, как и парадоксы самой личности – диссидента и при этом страстного адепта советской стилистики и символики – руководил чутьем Хржановского, когда он выкраивал пространство картины «Полторы комнаты, или сентиментальное путешествие на родину». Картины, снятой неожиданно сюрно и кинофантазийно пестро по прозе, стихам и даже рисункам Бродского на тему того, как невозвращенец поэт будто бы все же вернулся в родной Ленинград, к еще не умершим родителям. Как прошелся по знакомым улицам мимо портретов Ленина и… рекламных щитов. Под военные марши, включая «Прощание славянки», которое Бродский, кстати, мечтал видеть в качестве российского гимна. Под скрипки «Клязмераты» и вальсы Вивальди и… трели мобильников вперебивку со звоном колоколов. В поисках утраченного - вроде артефактов детства – книги о вкусной и здоровой пище, служившей завтраком Бродскому и его сверстникам, в том смысле, что они разглядывали картинки и мечтали. Или явления Шостаковича в пивной и драки с лучшим другом из-за Достоевского (здесь Бродский такой родной, совсем не нобелиант, а сосед по коммуналке и не обязательно нонконформист).

Проза переведенная. Самое откровенное о себе и родителях поэт доверил латинице, и Хржановский говорил о трудностях и радостях перевода - из времени в географию, из воображаемого в конкретное, из бесплотного в телесное. Из лагеря военнопленных в Венецию, а оттуда в небо, к рождественской звезде. Куда позже, после заботливого решения партии выдворить «безродных космополитов» в еврейскую автономию потянутся, сбиваясь в воображаемую стаю, и скрипки с арфами. Вон из Ленинграда, куда не вернется ни музыка, ни сам поэт (даже умирать на Васильевский).

Салазки сменят крылья Пегаса, мальчика Осю – Иосиф и волхвы с кэмеловским караваном. Ученые коты, рисованные alter ego поэта, уже при жизни создадут себе памятник под Медным всадником.

m-vsadnik_and_muses m-brodsky_boy_and_cat

m-to_venice m-music_fly_brodsky

m-brodsky_cats m-brodsjy-smart_cat

И бонбоньерка, вся в виньетках и под декаденсною перчаткой, вдруг «дорастет» до полутора комнат в доме Мурузи на Литейном – реальном, с лепниною на потолках, где Фрейндлих с Юрским в ролях родителей поэта (невыдуманное, кстати, сходство) с точностью, вплоть до поз и мимики повторят сценки с фотографий из архива Бродского. А молодость каким-то чудом сыграют, станцуют руками в такт «Кумпарсите». Так, что сам Хржановский, по его признанию, залюбуется «линией чувств от руки». «И если бы не проклятый монтаж, просто снял бы в движении жест актрисы и рассматривал».

m-brodsky-parents m-brodsky_parents_in_film

Про монтаж шутка, конечно. Как раз нескрываемая тяга к монтажу и коллажности - «кентавристике» на стыке науки и искусства, как называет свой неизменный почерк Хржановский - и определила стилистику новой картины, сотканной из элементов игрового, документального и рисованного кино. С хроникой, обработанными киноцитатами, компьютерной графикой и анимацией просто ручной выделки.

m-brodsky_bal m-poltory_comnaty-pic-flat

m-poltory_comnaty-kitchen m-poltory_comnaty-cat-poet

С безупречной этикой и эстетикой повествования, где в каждом эпизоде и игра ощущений, и умственные обобщения – подходы, редко совместимые, но в удачном сочетании они как бы реанимируют дыхание того, кого уж нет, а те далече, а Бродского освобождают от ореола исключительности

Такое ощущение, что к излюбленной форме Хржановский специально ищет и «лоскутное» содержание. Новая эклектика, по его словам, задана монтажной склейкой «бродского» материала, по принципу главок-микроновелл, где бытописательство соседствует с выходами на большие темы, а эссеистика с пронзительной лирикой, и одновременно режиссерским желанием выстроить рассказ так, чтобы все повороты даже самому автору казались неожиданными. По сходству или m-brodsky-dityatkovskyконтрасту, по принципу развития, когда чувственные куски тасуются с прямой сатирой, темповые с лирическим любованием, а все вместе дает не какофонию, но полифонию - эмоциональное целое, связанное одним героем и двумя лейтмотивами. «Печаль моя светла» - по человеческим чувствам, естественным и неизменным во все времена. И игра, что и делает естественными и бесшовными подключения к анимации, переходы от хроники к ее имитации, от лирике к фарсу.

Скажем, реального Бродского с его сольным выходом под «Очи черные» в нью-йоркском «Самоваре» незаметно подхватывает его двойник Григорий Дитятковский, но уже с офицерскими вальсом. Звонит матери в Ленинград справиться, «у меня на ладони» или «у меня на погоне» лежит «незнакомая Ваша рука». И с попыткой вспомнить правильное слово в гротескный хор выстраиваются: по одну сторону океана вся питерская коммуналка, по другую – вся русская диаспора.

Самый пронзительный - ТОТ САМЫЙ - момент (им как «чересчур сентиментальным» Хржановского попрекают, его же вспоминают как последний аргумент в пользу хотя бы временного возвращения на родину или оттягивания отъезда). И при этом чистая эксцентрика в духе анекдотичной тети Сони, когда на сыновье «ел омаров» героиня Фрейндлих реагирует чуть ли не гэгой: «Шура, мальчик там голодает!». Эти встречные, часто даже полярные m-yursky_and_freindlihинтонации, взятые, как свидетельствует Хржановский, по принципу контрапункта из фуги Баха (она есть в финале фильма), где одна и та же тема варьируется на разные голоса, не хуже «кентавристики», возможны только в синкопированной подаче.

Иначе нельзя – это же не байопик, настаивает режиссер, а своего рода кинопоэзия, с обязательными сквозными метафорами: рыжий кот (поэт) и две вороны (его родители), что сопровождают поэта и дома, и в Америке, и в Питере. Они были и в прозе Бродского – с клювами, как мать скептически, но горделиво именовала нос отца, но здесь ожили в рисованных и дрессированных птицах - таких образах свободы, немного избитых, но биографически оправданных. Как оправдан и сам пафос сентиментального путешествия, которое предстает и как отрывочные воспоминания поэта, и как «собранье пестрых глав, полусмешных, полупечальных, простонародных, идеальных», у Хржановского логически связанных еще и с эйзенштейновской идеей аттракционов. И Пушкин здесь не случаен, как не случайны иногда неожиданные, вплоть до смешных, в духе Хармса, аллюзии: Пушкин в ссылке и Бродский там же, Пушкин просит бумагу, сырных деликатесов и горчицу, и Бродский – деликатесы, теперь уже импортные консервы, и все ту же горчицу.

Но дело не в горчице, конечно. А в той внутренней свободе от штампов (как жанровых, так и мыслительных) и в творечской смелости (хотя бы в том, чтобы семь лет, наплевав на деньги и мысли о коммерческом кино, буквально по кускам собирать картину в единый паззл и остановиться только на двенадцатой (!) монтажной версии). В той свободе, с которой ты что в городе Богдан, что в селе Селиван - не отступишься ни единой долькой от "своего лица", а будешь живым, живым и только, живым и только до конца. Это уже маэстро взял созвучия из другой, но тоже любимой - пастернаковской оперы. Но как она похожа и на пушкинскую, и на бродскую, и даже на "хржановскую", которым бы я дала общее кодовое название "на свете счастья нет, но есть покой и воля"... хотя бы не загонять себя в общий ранжир. Жизненно-поэтический или киношный, не важно)))

hrganovsky_portret2

hrganovsky_portret