www.ili-nat.ru

  • Full Screen
  • Wide Screen
  • Narrow Screen
  • Increase font size
  • Default font size
  • Decrease font size

Граф истории

Печать

Карамзин-портрет ТропининаВ уходящем 2016 г. сразу несколько неполных юбилеев Николая Карамзина, год официально объявлен его именем. 250 лет – со дня рождения (12 декабря), 190 лет – со дня смерти, 205 – с начала выпуска чуть ли не первого русского периодического журнала. Но не в цифрах же дело. Просто всей своей жизнью и деятельностью Карамзин доказывает, что он созвучен нашему «сегодня» и рифмуется с современными текстами как никто другой из классиков

Карамзина цитируют «верхи» в публичных посланиях, причем его фразы, ставшие афоризмами, бьют в болевые точки современного общества, иначе их не тиражировали бы в сотнях СМИ и блогах, как российских, так и зарубежных. С ним сверяется нынешний политический курс, с ним продолжает соглашаться и спорить либеральная оппозиция. «Низы», за исключением специалистов, его вряд ли читают, но мы и сами не догадываемся, как говорим его словами, мыслим его категориями и масштабами, живем озвученными им чувствами и стремлениями, читаем его журналы, повторяем его маршруты, пишем в оформленных им жанрах и его языком. Даже не подозревая, что у истоков всего этого стоял один человек – уровня если не Леонардо, то Ломоносова точно. И буквально каждый из нас несет в себе Карамзина (как и Карамазовых, простите невольный каламбур), когда пьет кофе с иностранцем, читает авторитетные блоги и постит свои мысли в соцсетях, да и просто интересуется жизнью «звезд» и тем, что сказали, например, Акунин, Алексиевич или Прилепин.

Кстати, сам Акунин про себя говорит: «пришел новый Карамзин…». Почему, мы узнаем позже. А Белинский – позволим себе временной скачок – Белинский, которого никак нельзя заподозрить в пристрастии к Карамзину, считал, что им «началась новая эпоха русской литературы». Критик считал, что Карамзин сформировал русскую публику, которой до него не было, и «заохотил» ее к чтению русских книг. Он начал создавать русский литературный (и разговорный) язык, каким мы сейчас его знаем.

Карамзин написал базовую для всех историков «Историю государства российского», комплексный обобщающий труд по биографии страны. Но даже не этим он актуален. Карамзин – предчувствие золотого века русской литературы – оказывается у нас в первом ряду тех, кого мы называем трэвел-блогерами и вообще блогерами. Именно в его время и благодаря ему частные письма оформились в литературный жанр. Между прочим, некоторые ученые считают его главным в XXI в. Поверьте, наш современник, особенно юный, не меньше людей начала XIX в. испытывает потребность высказаться о своем взгляде на мир, изложить свои эмоции в электронном виде. Молодой Карамзин сделал это первым, только на бумаге. Зачем?

Представьте, ему всего 22 года, семьи нет: отцовскую похоронил, а своей еще не обзовелся. В Симбирске остались могилы, балы, картежные игры. Родительское имение продано, свободные деньги вложил бы в издание собственных книг и журналов, тем более, юноша к этому готов – после близкого общения с масонским кружком русского просветителя и «типографщика» Николая Новикова. После жизни в его большом московском доме и работы «на него» в издательстве Типографской компании, где молодой Карамзин без конца переводил и напитывался переводами европейских мыслителей. Но в стране реакция. Напуганная выступлением Пугачева, Екатерина II круто меняет политику, прекращает заигрывания с французскими вольнодумцами, запрещает издание «подозрительных книг», закрывает журналы и типографию Новикова, и готовит его арест.

 Куда податься юноше пылкому, со взором горящим? Один выход – обратить свой либеральный взор на Запад. И он решается на отъезд (дауншифтинг, как выразились бы сейчас). Деньги есть, цель тоже – вылезти из библиотечной пыли, проверить теорию практикой, а книжные идеи и истины – на прочность. И пусть авторы изученных им трудов лично ответят ему на вопросы. Порыв очень самонадеянный, но давайте не забывать, что время было такое - эпоха Просвещения требовала активного общественного служения. Александр Радищев смотрит вглубь страны, пускается в «Путешествие из Петербурга в Москву», чтобы описать и навсегда осудить азиатское варварство, а Николай Карамзин – выходит за пределы страны, отправляется в Германию, Швейцарию, Францию и Англию, чтобы создать великолепный полумиф о европейской цивилизации. Его «великое посольство» тем еще уникально, что впервые из России в Европу поехал по собственной инициативе молодой человек – не транжирить деньги и развлекаться, а доучиваться. Не с утилитарной целью, а с общечеловеческой, как ехали бы мы сейчас, вооружившись словарями и книгами в страну своих мечтаний.

«Письма русского путешественника», центральное среди произведений Карамзина - первое сочинение на один из архетипических русских сюжетов, на сюжет «открытия Европы» русским. Если Петр I прорубил окно в Европу, то Карамзин въехал в это окно на экипаже, полном книг и тетрадок, и проехал до самой западной оконечности, до Британии. В путешествии он не только любовался видами, но учился европеизму, мастеря своими руками новую русскую культуру. В его описаниях мелькают музеи, театры, концерты, народные гуляния, гостиницы, корчмы, библиотеки, лучшие городские и деревенские виды. Привычный, в общем, набор современного туриста, только что селфи в фейсбуке не хватает. Его заменяют подробные и дословные описания увиденного и услышанного и захлебывающиеся восторги: «Какие места! Какие места! Отъехав от Базеля версты две, я выскочил из кареты, упал на цветущий берег зеленого Рейна и готов был в восторге целовать землю. Счастливые швейцарцы!» Карамзин пытается, как может, описывать красоты природы, но камера или смартфон, ей-богу, помогли бы ему лучше пера;)

Оставим ученым кафедру, с которой они будут горячо доказывать, что «Письма» вовсе никакие не письма, а условная литературная форма (модная в XVIII в., да и сам Карамзин обожал «Лаврентия Стерна», мастера жанра сентиментального путешествия), что все писалось уже по приезду домой (правда, сразу же и по подробным «лоскутным» записям), а Путешественник никакой не Карамзин, а пресловутый лирический герой, который якобы переживает прекрасные мгновения, которые суть его собственные эманации. Но текст говорит об ином. Если его нельзя назвать дневниковым в классическим смысле этого слова (готовя вещь к печати, Карамзин постарался догрузить свои заметки сведениями из путеводителей и прочих книжек), то разве современные блогеры не берут свой мед там, где находят? Не используют справочников? Не пишут часто постов не с пылу, с жару, а по прибытии и собравшись с мыслями?

Подобно нынешним блогерам Карамзин строго документален, даже утилитарен, непосредственен, крайне субъективен и рад сообщить те подробности, которые пригодятся другим вояжерам. Он ставит метки - реальные даты и место прибытия - рассказывает о плюсах и минусах сервиса, о комфорте (или наоборот) гостиниц. Описывает типы почтовых карет в разных странах и подсказывает, какие места в них удобны. Делится мнением, что и где следует посмотреть, а что разочарует, не забывая упомянуть, как кормят приезжих, сколько это стоит и как сэкономить. В Женеве он нашел, что жить в гостинице накладно, и снял жилье в частном доме. «За десять рублей в месяц я нанял себе большую, светлую, изрядно прибранную комнату в доме, завел свой чай и кофе; а обедаю в пансионе, платя за то четыре рубли в неделю». В саксонском Мейсене «нам подали пивной суп с лимоном, часть жареной телятины, салат и масло, за что взяли после каждого копеек по сорок». Иные цены в Англии, островная жизнь всегда была дорогой: «Захожу завтракать в пирожные лавки, где прекрасная ветчина, свежее масло, славные пироги и конфеты… Правда, такие завтраки недешевы, и меньше двух рублей не заплатишь… Обедаю иногда в кофейных домах, где за кусок говядины, пудинга и сыру берут также рубли два». Цены на лондонскую землю и недвижимость уже при Карамзине кусались: «при домах же бывают самые маленькие дворики, устланные дерном; иногда и садик, но редко, потому что места в городе чрезмерно дорогие».

Русский путешественник всеяден, его по традиции интересует все – от женских лиц и моды (привет гламурным журналам!) до новых понятий: «Маленькие ножки, выставляясь из-под кисейной юбки, едва касаются камней троуара», «на шаль из-под шляпки падают светлые локоны». Выделенные полужирным слова – лишь небольшая добыча, обогатившая карамзинскую, а затем и всю русскую речь. А вот привычные нам понятия – «впечатление», «влияние», «благотворительность», «гражданское общество», «вольнодумство», «ответственность», «промышленность», «гармония», «катастрофа», «будущность», а также определения «подозрительный», «трогательный», «занимательный», «уточенный», «первоклассный», «человечный», «влюбленный». Кто автор и изобретатель этих слов? Догадались, да?

Слово «достопримечательность», такое обязательное во всех путеводителях. С легкой руки Карамзина не только понятие прижилось в нашем языке, но и то, что им обозначают. Многие из перечисленных русским путешественником «туристических достопримечательностей» остаются таковыми до сих пор. Имеются в виду не только, скажем, Вестминстерское аббатство или собор св. Павла в Лондоне, но даже прослушанная Карамзиным сразу по приезду в Англию «Мессия» Генделя – чуть ли не самое исполняемое сейчас британское сочинение, от которого накануне лондонского Рождества некуда спрятаться, разве что в африканских районах города.

Культурная программа для русского туриста всегда обязательна, даже если он едет развеяться. В Дрездене Карамзин осматривает известную галерею, восхищается, как принято, Рафаэлем и немного критикует Микеланджело - за сильно означенные мускулы и тела кирпичного цвета. Культ знаменитостей был и тогда, только место актеров и певцов занимали литераторы. Кумиры Просвещения – Вольтер и Жан-Жак Руссо – ко времени приезда Карамзина в охваченную массовыми беспорядками Францию уже мертвы, но экскурсии по местам их былой славы крайне популярны, и молодой русский дворянин посещает дома вольнодумцев и их могилы. Сейчас бы все это в комплексе называлось домом-музеем и некрополем. Карамзин совершает паломничество по следам литературных героев Стерна и Руссо во французских Кале и Мельери, фактически открывая для нас тематические экскурсии. Упоминает современника Гете, но лишь вскользь: тогда великим немцем «уже написан Вертер», но не «Фауст».

 Был во времена Карамзина еще один туристический аттракцион, ныне, к сожалению, забытый – посещение знаменитостей на дому (самостоятельно путешествующие, вам на заметку!). Надо было просто списаться с VIP’ами или привезти рекомендации, и вас принимали для светской беседы. Карамзин опоздал к Вольтеру и Жан-Жаку, зато часто бывал у модного тогда Лафатера и очень обиделся, что ученый (какая неучтивость!) на первой аудиенции оставил его в гостиной рассматривать гравюры, а сам пошел заканчивать рукопись. А вот в Кенигсберге молодой русский уже без всяких писем и предупреждений нагрянул к великому Канту. Поговорили для вежливости (в доме у философа «все просто, кроме… его метафизики») и не просто про «звездное небо над головой», а про путешествия, открытия новых земель, Китай, а потом два часа – о нравственности человека, и этого хватило, чтобы Карамзин потом по памяти (!) написал суть этического учения Канта. Подумать только, неизвестный русский ищет встречи с учеными мужами Запада, проявляет неожиданную для юноши настойчивость, ходит к ним за беседами, а не за автографами, предлагает темы для обсуждения. Смело вступает в дискуссии с Виландом, поэтом и маститым коллегой-издателем из Германии, оппонирует Гердеру, немецкому писателю, теологу и историку культуры. И все это на трех-четырех языках. В 23 года. Кто-нибудь из нас на такое способен?

Естественно, Карамзин сам интересен своим собеседникам, в первую очередь как носитель новой неизвестной им русской культуры, отлично осведомленный об их трудах, заочно знакомый с научными и политическими течениями Европы. До такой степени, что они рекомендуют его своим оппонентам. И Карамзин «развиртуализируется» с представителями полярных школ, составляет полную картину философской и литературной жизни Запада. Причем самый главный постулат, движущий мыслью (и переездами) Карамзина из страны в страну, из города в город – популярная тогда идея Виланда о том, что миром управляют не политики и цари, а содружество мудрецов, служителей наук и искусств. Они стирают границы стран и как истинные космополиты творят общее духовное пространство, поддерживая друг друга. Относительно недавняя история дружбы итальянцев Тонино Гуэрра с Андреем Тарковским или Умберто Эко с русским ученым Юрием Лотманом с их влиянием на конец XX в., только подтверждают эту теорию, любимую веком XVIII-м.

«Письма…» как энциклопедия европейского туризма, который тогда, в 1791-1792 г.г. так еще не назывался, учили заинтересованного читателя искусству не только жить, но и путешествовать с головой. Неспешно, в каретах, верхом, в лодках, а то и пешком, пропуская увиденное через себя, меняясь в душе вместе с картинкою за окном – так, чтобы поездка по «ландшафту моих воображений» служила внутреннему развитию личности, была фоном жизни человеческого духа! Он не только наблюдает и записывает подробности увиденного – он обобщает, высказывает свое мнение, делится с читателем своими мыслями, сомнениями. Впервые выделяет две формы государственности – монархизм и парламентаризм, отдавая предпочтение последнему. Отмечает вредное влияние полицейской государственности Германии на свободу и жизнь нации, симпатизирует английскому конституциализму, влюбляется в швейцарскую республику, видя в ней воплощение идеалов Руссо. Все эти понятия хорошо знакомы нам, нынешним, но не современникам Карамзина.

Он ужасается французской революции, свидетелем которой стал в Париже. Надо помнить, что Карамзин колесит по Европе в первый год новой эпохи – уже взята Бастилия, уже заседает Учредительное собрание. В немецких городах и швейцарских селах пока спокойно, да и во Франции дело еще не дошло до применения машинки доктора Гильотена.Но тонкий нос Карамзина уже почуял гарь грядущего пожара – в книгах, памфлетах, журналах. Новая буржуазная эпоха и новая буржуазная революция начались в умах задолго до того, как покатилась с эшафота голова Людовика XVI. Карамзин впитывает все это, обдумывает, а вернувшись в Россию, начинает издавать «Московский журнал», где печатает свои наблюдения, формируя новую русскую прозу и русское общественное сознание.

Первый блогер доинтернетовской эпохи, Карамзин первым же в России сделает журналистику и литературу единственным источником своих доходов, чтобы не зависеть ни от царя, ни от народа. За ним так же «в профессию» придет «литератор Пушкин». А пока 25-летний Карамзин – сам себе беллетрист, колумнист, обозреватель, критик, редактор, переводчик, издатель – почти в одиночку наполняет первый толстый - «Московский журнал». И как тут снова не вспомнить Белинского с его оценкой журналу: «все соответствовало одно другому: выбор пьес – их слогу, оригинальные пьесы – переводным, современность и разнообразие интересов – уменью передать их занимательно и живо». Все это стало возможным, потому что Карамзин из-за границы привез целый портфель переводов и подражаний, ну и «Писем», конечно. Но литературную известность приносят ему не они, а «Бедная Лиза» - повесть, названная в честь «девушки, которую тринадцать лет знал и любил». Имя, ставшее для Карамзина роковым, потому что первая его жена, та самая Лиза Протасова (Лизанька) умрет после родов, оставив ему дочь Софью.

Первая карамзинская – выдуманная – Лиза вызвала массу подражаний и продолжений как в жизни, так и в литературе – от элегий к праху девушки и бесчисленных вариаций на тему обманутой любви вроде «бедных Маш», «несчастных Маргарит», «прекрасных Татьян» и пр. до хулиганских эпиграмм и модных прогулок в окрестностях Симонова монастыря и «Лизиного пруда» - таких первых в Москве литературных экскурсий. Не говоря уже о том, что со времен Карамзина девушки бегали топиться только сюда, в район нынешней Автозаводской. Первая повесть Карамзина, где трагедия любви обусловлена не характерами, а социальным неравенством, и еще шире – непреодолимыми внешними обстоятельствами, несмотря на весь свой схематизм дает такой толчок развитию русскому роману, прежде всего, социально-психологическому, какой не снился ни одному русскому беллетристу ни до, ни после Карамзина.

Причины? Главное открытие Карамзина - сопоставление исторического и частного контекста жизни героев, до этого просто немыслимый. Эскапизм главного героя – дворянина Эраста (от слова «эрос» - любовь) – из «алчной Москвы» в деревню, в глушь, к пастушке и любви – это ключ к скорому побегу самого Карамзина с семьей «в обитель дальнюю трудов и чистых нег», Пушкина – в Крым и Болдино, Лермонтова – в действующую армию на Кавказ, Достоевсого, Тургенева – за границу, Толстого – в Ясную поляну, и современного автора (продолжая ряд) – в дешевую Азию. Все это версии одного и того же излюбленного мужчинами что века XIX, что XXI-го «самоубийства» - побега от себя куда-то. Онегин, Печорин, Базаров, Рудин – все это вариации на тему Эраста, лишнего человека и возлюбленного Лизы. Даже пушкинская Татьяна – это Эраст, с той лишь разницей, что он «читывал романы и идиллии», а она Ричардсона. Но оба экзальтированны, и оба, того не желая, предают свою любовь - в силу непреодолимых, объективных, как сказали бы сейчас, обстоятельств. Трагедия есть, а виноватых нет – вот локус русской классики и современной литературы. Не говоря уже о том, что самоубийство Лизы будет обыгрываться русскими поэтами и писателями вплоть до «Анны Карениной» и дальше: причины и побуждения разные, но исход или, точнее, безысходность одинаковы.

Сам Карамзин, конечно, не мысля так далеко, заложил основы для развития последующей романистики – через романс Пушкина «Под вечер осенью ненастной» к «Незнакомке» Блока. Как все мы выросли из гоголевской «Шинели», так можно сказать, что вся русская литература вышла из «Бедной Лизы». Она же сформировала русского блогера в лучшей его ипостаси – мечтающего, думающего, пишущего, с его душевным стриптизом и мыслями нараспашку, знакомым нам по книгам и знаковым. При желании можно обнаружить в «Лизе» и корни современной мелодрамы в широком смысле этого слова: женские романы, сериалы, бесчисленные инструкции по применению мужчины в хозяйстве: «как выйти замуж за миллионера и не сделать того-то…». Девушки, читайте Карамзина: двести лет как все уже сказано!

Да и мужчины, не к вам ли обращается наш современник, читатель Карамзина (цитирую автора): «Женился бы этот Эраст на этой Лизе – и так же был бы всю жизнь несчастлив, ибо она ему надоела еще на раннем этапе. Смысл в том, что он терпила и его удел – страдать по любому поводу. Нет повода – придумаем Лизу – да, жалко (рыдаю). Только это же сентиментальная повесть Николая Михайловича Карамзина, он все придумал (перестал рыдать). А коли довелось испытать такое сильное чувство – нечего и жалеть. Возможно, оно стоит и не одной жизни. Я, например, с подобным ни разу не сталкивался». О, как Лиза-то цепляет в 2016 г.! Не говоря уже о том, что написана доступным нам языком.

 А теперь мостик к современности – Борис Акунин. На пике популярности, заслуженной серией приключений Эраста Фандорина (вот он Эраст, где снова возник!), беллетрист, наш современник, вдруг выступил с заявлением, что заканчивает писать детективы и становится «новым Карамзиным». Для соответствия образу садится за многотомную «Историю Российского государства», заняв себя этим «на бог знает сколько лет». Историческое заявление во всех смыслах. Учитывая, что свою литературную жизнь Григорий Чхартишвили, историк по образованию, начал с романа «Азазель», прозрачной отсылки к повести «про нещастную Лизу и щастливого Эраста». И там открылись причины эмоциональной инвалидности Фандорина. Его основательно «подмораживает» после женитьбы на 17-летней Лизаньке (!) фон Эверт-Колокольцевой, которая трагически погибает. Потрясение столь велико, что Эраст Петрович после смерти жены приобретает седые виски, легкое заикание и все черты супермена – холодного, четкого, расчетливого, все видящего на три метра вглубь, как Шерлок Холмс, в общем, любимца читателей и особенно читательниц, но на русский манер – рефлексирующего, не вполне уверенного в себе и не всегда побеждающего. Этим он рифмуется с предшествующей литературой, в том числе, с Эрастом Карамзина, как и сама акунинская лавстори – крайне наивная, а ля Карамзин с Лизой. При желании в фигуре Фандорина и его взглядах на жизнь, этическом кодексе можно рассмотреть alter ego самого Акунина и даже Карамзина – людей, несущих в себе и навязывающих обществу идею последовательного, честного порядка, искренней веры в то, что Россию можно упорядочить. Людей вне партий и течений, с трудом, но все же сохраняющих независимость мнения и качества благородного мужа.

Вернемся к Фандорину. Он нам нравится сказочной, прямо мифологической честностью и таким же, из легенд о 19 веке идущим, понятием чести и моральных табу. Как нравится нам Карамзин, первый в России писатель-профессионал, который заставил окружающих, вплоть до Александра I, уважать в себе не придворного историографа и действительного статского советника, а человека пера и мысли, чье мнение и слово не покупаются ни за какую цену.

Пока обрусевший немец von Dorin, лишний по статусу, но не по мироощущению - герой уже века XXI-го - активно действует, творит историю, его автор Б.Акунин втайне вынашивает «мегаломаниакальный план» - повторить карамзинскую траекторию и, начав с беллетристики, прийти к написанию истории государства российского. Как сделал это сам статский советник Николай Карамзин. Опальный при Павле I литератор, свои журналистские амбиции удовлетворивший только после воцарения Александра I Благославенного, вдруг оставил свой «Вестник Европы», рупор умеренно-либеральной общественности, женился на дочери Андрея Вяземского Екатерине Колывановой и поселился с ней в подмосковном имении Остафьево, чтобы писать там под сенью муз и лип свою «Историю государства российского». Спрашивается, зачем?

Ведь в 38 лет, когда, по выражению Пушкина, «для обыкновенных людей круг образований и познаний давно окончен и хлопоты по службе заменяют усилия к просвещению», немногие решатся оставить весьма успешное поприще литератора и отдаться туманной перспективе написания истории. Чтобы заниматься этим профессионально, Карамзину пришлось в кратчайшие сроки стать специалистом во многих вспомогательных дисциплинах – генеалогии, геральдике, дипломатике, исторической метрологии, нумизматике, палеографии, сфрагистике, хронологии, по ходу сделав открытия и там. Кроме того, для чтения первоисточников требовалось хорошее знание языков, начиная с древнегреческого и старославянского, заканчивая новыми европейскими и восточными. Современному человеку этого просто не осилить. Карамзин тоже боялся не успеть: помощников, даже переписчиков не было. Но были многочисленные друзья, заинтересованные в создании истории России, они-то и везли в усадьбу «возами» письма, документы, летописи былых времен. Карамзин спешил, как и с воспитанием рождавшихся один за другим детей: «Жаль, что я не моложе десятью годами. Едва ли Бог даст довершить мой труд». Бог дал – «История» состоялась через 22 года, двенадцатый том (про Смутное время) вышел посмертно. Император Александр I обязался лично заботиться о детях своего оппонента и светского духовника и пользовался его «Историей» как настольной книгой. Это при том, что независимый во взглядах Карамзин резко раскритиковал «дней Александровых прекрасное начало» за сомнительность реформ и беспомощные попытки правительства решить важные экономические проблемы, за безрадостную картину внешнего политического положения страны, безнаказанность чиновников-казнокрадов. В 1811 г. Карамзин написал Александру I «Записку о древней и новой России», фактически развернутый меморандум, прочитанный царю лично, брошенный ему в лицо! Причем не бог весть что, а первый манифест российского консерватизма. Что не скажешь об «Истории», созданной в те же годы…

Попытки написать историю России предпринимались и до Карамзина, но громкого отклика не нашли. В чем секрет? В авторе? Его вниманием точно не обошли: историка хвалили и бранили, с ним соглашались и спорили. Чего стоит одна только характеристика «гасильник», данная Карамзину будущими декабристами. И все же главное – его читали, равнодушных не было. Заслуги князей Татищева и Щербатова как первых русских историков были забыты – хрестоматийным для всех последующих поколений стал многотомник Карамзина. Симбирский дворянин (не Ульянов) открыл историю России для широкой общественности. Первые восемь томов в 3 тыс. экземплярах разошлись по рукам меньше, чем за месяц. Тираж и скорость продаж для России тех лет неслыханные! По свидетельству Пушкина, все, даже светские женщины бросились читать историю своего отечества, дотоле им неизвестную. «Древняя Россия, казалось, найдена Карамзиным, как Америка – Колумбом». Опустим тот факт, что многотомник вызвал волну как подражаний, так и противопоставлений (история Полевого). Одни «Историю» разнесли за ненаучность: подлая, неподлинная, нерусская! Другие, как Пушкин признали многолетний труд Карамзина «подвигом честного человека». Хотя тот же Пушкин (если, конечно, это его авторство) оставил очень злую эпиграмму на Карамзина: «В его истории изящность, простота доказывают нам без всякого пристрастья необходимость самовластья и прелести кнута».

Все одной меткой фразой сказано: изящна и проста, потому что, как и все карамзинское, написана хорошим литературным слогом, близким к обиходному, легким на галльский манер, без церковнославянизмов. Не зря же Карамзин всю сознательную жизнь реформировал русский язык по образцу грамматики и синтаксиса международного тогда французского. То, как написано, и сыграло свою, простите за каламбур, историческую роль. Карамзин не претендовал на лавры исследователя. Он хотел приложить свой литературный дар к готовому материалу – «выбрать, одушевить, раскрасить», иными словами, популяризировать русскую историю, сделать ее «привлекательной, сильной, достойной внимания не только русских, но и иностранцев». Главное условие – соединить легкий стиль, историческую достоверность и великое искусство «оживлять» прошлое, превращая его в увлекательнейший роман, а героев древности – в современников. И читатель принял такую замену, ведь «для зрелого ума истина имеет особую прелесть, которой нет в вымыслах». Все, кто любили Карамзина-писателя, охотно приняли и Карамзина-историка.

Те же попытки предпринял сейчас и Акунин, с той лишь разницей, что пишет историю (пока домонгольской Руси) уже для нашего современника, опираясь на более поздние, «посткарамзинские» знания о прошлом страны – языком «совсем ненаучным», иногда даже с шуткою. «Когда же историю страны рассказывает не ученый, а дилетант-беллетрист, он в силу профессии заботится о том, чтобы книгу было нескучно читать», - признается в ЖЖ Акунин. И называет своих предшественников, а фактически продолжателей Карамзина – Айзека Акимова и британского романиста Питера Акройда, который том за томом выпускает сейчас серьезную и в то же время занимательную «Историю Англии».

Два слова о кнуте. Принято считать Карамзина рупором русского консерватизма, но республиканцем в душе, якобы он сочувствовал идеалам Просвещения, но не реальным политическим силам, их осуществившим. Внимательный наблюдатель событий в Париже, Карамзин, конечно, понимал зависимость политики террора от народных требований и «плебейских натисков». Французская революция, вдохновленная лозунгом «свобода, равенство и братство», конечно, его отрезвила, воочую продемонстрировав, что логичные и красивые на бумаге утопии оборачиваются диктатурой, агрессией против соседей, разрушением культуры и нравственной деградацией. Но вряд ли от пережитого культурного шока взгляды Карамзина эволюционировали до диаметрально противоположных – от умеренно-либеральных до крайних почвеннических. Хотя в промежутке между французской революцией («резкими переменами», по Карамзину) и восстанием декабристов, на котором он лично присутствовал, взгляды его и менялись, но несущественно. Он по-прежнему оставался государственником на позициях эволюции – медленных, но верных, безопасных успехов разума, просвещения и воспитания нравов. И подход к своим собственным писательским действиям рассматривал как путь честного человека и гражданина. Вплоть до 14 декабря 1825 г. И это очень показательно, что имея в друзьях будущих декабристов, сходясь с ними во взаимном уважении, но не в политических взглядах, Карамзин шел на Сенатскую площадь. Не поддержать, а остеречь товарищей от бессмысленных резких движений. Это при том, что его «История», по общему своему посылу монархическая, так красочно и щедро представила публике главы о русской вечевой республике, что даже декабристов убедила обе свои конституции написать по образу и подобию Господина Великого Новгорода. Тот как раз случай, когда «сын», детище играет против своего отца. Ирония судьбы еще в том, что ветер декабрьских перемен 25-го года в буквальном смысле убил того, кто его вызвал. По преданию, Карамзин умер через полгода от полученного на Сенатской площади воспаления легких.

Но амбивалентность взглядов Карамзина до сих пор играет с ним недобрую шутку. Современные либералы и консерваторы, от откровенных прозападников до крайне левых патриотов, рвут бедного Николая Михайловича на части и цитаты. Спорят, с кем он, не задумываясь даже о том, что Карамзин как двуликий Янус способен служить и нашим, и вашим. Вопрос только, в какой контекст поместить, в каких целях использовать его до боли знакомые фразы. Чего стоит одно его (процитирую полностью): «Кто сам себя не уважает, того, без сомнения, другие уважать не будут… Русский должен знать цену свою… Нужно помнить, что главное для нас – Россия». А затем объяснение, которое вряд ли сейчас читают: «Как человек, так и народ, начинает всегда подражанием, но должен со временем быть собой». Да это же, братцы, мессидж не только русским – вернуться в лоно родной культуры, покончить с бездумным копированием всего иностранного и т.п., но и иностранным читателям. Карамзину справедливо казалось, что после провала сразу двух французских «проектов» - Робеспьера и Наполеона – пришло время Западу обернуться лицом к России, а не наоборот, потому что за ней новая миссия: «Европа чувствует, что собственный жребий ее зависит некоторым образом от жребия России». Не случайно время издания «Истории» совпало, по свидетельству современников, с желанием англичан, прежде всего, историка Пинкертона видеть в Карамзине коллегу и соавтора эпохи: «1812 год показал, что в России были и Сципионы и Фабии, почему же не иметь ей своих Робертсонов и Гиббонов?»

Действительно, почему? Почему бы современному автору не переписывать нашу историю, создавая параллельно новый роман - о жизни одного русского рода за тысячу лет? Почему бы всем нашим личным микро- и прочим блогам не пойти по пути развития мысли и языка, а не его деградации? Почему бы, черт возьми, нам самим не взять и, как предлагают лаборатории ДНК, не реконструировать предков по отцовской и материнской линиям на много веков назад? Или хотя бы составить генеалогию? Ведь история рядом, она началась не с нас, но продолжается нами. Карамзин это понимал как никто из его современников и сделал все, чтобы войти в историю и не выйти из актуальности уже никогда. В этом он истинный «граф истории», как представили однажды его императору. Историческая во всех смыслах личность.

  

You are here: вамbook монокль Граф истории