www.ili-nat.ru

  • Full Screen
  • Wide Screen
  • Narrow Screen
  • Increase font size
  • Default font size
  • Decrease font size

Бисквит по-киевски, ili Киев за три дня

Печать

У добрi шлях!

  Я  вчера приехал в Киев./ Вот стою на горке на Владилгарской,/ Ширь во-всю - не вымчать и перу!/  Так когда-то, рассиявшись в выморозки,/

Киевскую Русь оглядывал Перун…(с)

Где креститель Владимир Михайловский. Частности часовни Лавра. Крестом и мечом... Light love. Любовь фонарей! Майдан Андреевский спуск. Узвоз под закат Лавра. Надвратная церковь св. Троицы

 Разговор был короток, как движение кинжала к горлу. День-два – прожекты, и не длинный язык, а короткий довел нас до точки в планах – до Киева. Начиналось в шутку с байдарок («доплывем или нет до середины Днепра»), а кончилось общей песней под стук колеса: Киев навсег-ДА! Билеты на уходящий поезд перехвачены за сутки, квартира – за одну ночь. Потом три дня бесконтактного общения с хозяйкой («ключи в ящике – отревуарите тем же!») и учащенного гопака сердца по вкусностям видов. И, как у четырнадцатилетних, распирание чувства до невозможности дышать. Чувства, которое склоняет сердце отбивать семь-сорок. Не насыщает за три дня души, а только придавливает грудной жабой – до полной атрофации мыслей об измене оной с чем-нибудь и когда-нибудь еще. Влюбились, словом.

 В город. В Киев-мать, который всем матерям городов русских мать и мат! Откуда тяжесть пут(и) назад невыносимее укола димедрола в зад, откуда всем в сад – только райский, потому как другого рая райков на земле не найти. Нет, он стоит всех месс разом: оттуда, откуда «есмь пошла земля Русская», привозишь не только укрепленное православие в душе, но и чистую, как первая, любовь - к маленькой и мнимой, но гордой незалежности ( где даже бездомные не-, а воз-лежат на скамьях). К долам Подола, некогда ремесленного и мульти-этнического (от хазар до латинян) - с гостиным двором, с первым трамваем в чугуне, с «левым» перстом стелы Магдебургскому праву на месте крещения славян в веру правую, с Ильинской маковкой на месте деревянной часовни, где якобы молилась княгиня Ольга, и с матреньей грузностью церки-матери Богородицы-Пирогищи, «Словом о полку Игореве» ославленной (на всех «собористых» церквях печать старины суровой). С часами солнечными и часами, проведенными у подножий надднепровских холмов (вблизи пристаней) в радостной ночной пробежке вниз и ленивой от жары ходьбе вверх.

s-kiev-getman_mazepa_monumentК каменным перекатам покатым, к спускам-подъемам и горным тропам Верхнего Города. Куда манит София, с медным всадником у ворот, по-украински Хмельницким, внешне гетманским (в скобках замечу, не екатериненским!) барокко омоложенная. Внутри же прежняя, как в мафусаиловы лета, когда Киев был «новым Иерусалимом» и «вторым Римом», а третьему (Москве то есть) не быти даже в проекте. Вещь в себе византийская, с сакральными саркофагами княжьими, к которым иные из праведных только преклоняя чело и колени. С километражами древних мозаик и фресок, с вкраплением «современности» кисти Врубеля и даже жанровых (привет светской жизни!) сценок из охотничьей и придворной жизни, и группового (это даже не полу-церковная парсуна) портрета семейства Ярослава Мудрого, и групповых же («богохульнее» некуда!) экскурсией по граффити древнерусских рисунков-надписей - следов пребывания клириков и горожан. Вот так и наши подворотни нулевых когда-нибудь: дойдет одна из* в полу-пристойном виде, и ей поклон от потомков, охаживания и глазами-руками оглаживания.

 А пока мимо бывшей Бурсы, Хомою памятной (теперь и в Нежин с Диканькой хочу!), к двум с половиной камушкам от бесовского капища, придавленным десятой частью руин Десятинной церкви, чуть ли не первой в Киеве, дважды обрушенной: напуганные нашествием Батыя горожане начали, динамит при Советах докончил храм. При Советах, как известно, жить – торговать свой крест, но тут и птичий насест на липе, якобы «400-летней свидетельнице украинской истории», и тот святой до сих пор. Все – в цветущем православии: маки и маковки, луковицы и груши куполов, архитектурная флора и фауна…

 Бреющий полет взгляда. Накрываем город с мономаховых высот. Жар позолоты, жаровня дня. Жаль себя. Желание выпить Днепр и вспахать перистую облачность. Жаль Родину. Плачем Ярославнами на яру о «Москалью» утраченном: не быти ей «златоглавой».  Урбанизированы, узурпированы просто отняты главы.s-kirillovska2

 А здесь купола сохранили в мемориз – до желания в рост встать и осанну осанистым храмам слать. И медитировать – на каштановые евро-улочки, схимные сады, длинные спуски и крутые бока Днепра, на всю бисквитно-барочную сласть и стоглавую, стоустую, сто-именную рать-стать Александровских, Георгиевских, Ильинских, Ирининских, Михайловских, Фроловских, соборов, церквей, церквушек там и сям, названия которых уже нараспев, коллективно, как поминальная с хоров. На один из которых – Кирилловский храм-фортецу – даже поднялись и зависли под сводами, где, как в предтечу тайной вечери, в одно место (на потолке) сведенные двенадцать ангельских голов.

– Врубель. Конец девятнадцатого. Сошествие Духа святого… - сушит впечатление экскурсовод и оставляет оттаивать в одиночестве сердца трех недоделанных атеистов:

- Врубель ранний, он везде здесь по Киеву, - мой лепет.

Пауза цепенения. Надписи обещают "чудовий ансамбль древнiх фресок i высокохудожнi малювання XVII, XIX cт". Пас в ответ:

- А тела-то-души ангелов запитаны к солнцу «по-аватарски», - утилитарно физтеховский подход не смущает ушей, занятых эхом в нишах, полусырых, реставрируемых, откуда божественно и тяжело взирают око и око пророка Асафа, Моисея-пророка. «Оого!» - выдавливают из меня ранние, XII века слои со смытыми временем и горе-рабочими фресками - сценами житий, успений и благовещаний, но глаз отмечает обилие мужских фигур и имен покровителей в росписях. Волею или нет - Александр на скамейке под Александром, вымазанным помазанником небес. Муж-чина: волос s-kirillovska7позолочен, плечи острые – как будто крылами оброс.

- Твой Ангел! Ты специально к нему под покров?

- Где ангел? Здесь кто-о-о-о?!

«О!» отвечают одинокие одичалые стены (все ушли, мы последние). В пол врастаю: чернобровая, черноокая, гордая… Богоматерь напротив. Где-то на отшибе киевском, в затрапезном окружении «Южного Бутова» - перл жемчужины, эта ранняя соборина, даже барочным нарядом не скрытая, острая в углах, статная в квадрате формы, и в ней портретная, но не иконная дева на царских вратах. «Живая» (в невыдуманном сходстве с женою заказчика рестраврации Кирилловской церкви Прахова - лучистоглазой Эмилией Львовной), с близкой скорбью в глазах - до желания приобнять, жалея. Дальше просто экстазнее - в ножки пасть, раскрывая для молитвы пасть и крестом осыпая себя неистово. Ни декоративное безе Андреевской с новоделом Михайловского Златоверхого храма, ни лавры Лавры не влюбят после в себя вот так - до страха и трепета…

 По церквям ходить. Из колоды дня выпадало паломничество. «Четыре зазубки до метро», - всяк абориген охотно подскажет. Уползаем в переходы-тоннели Киева, здесь везде пристроенные под торговые центры. Выползаем на летающую, как в Мисхоре, тарелку гостиницы «Салют». И по жирной раскаленной сковороде Парка вечной славы, мимо чудища-столпа жертвам голодомора (его нет в русских гидах, и Саша неожиданно в стойку: не буду снимать!), мимо лавок с платками (бесплатно нема) – в святынь святотейшую, Киево-Печерскую Лавру. Боковым зрением – колокол у трехъярусной, с говорливыми часами Колокольни, где-то сбоку на площади – десятками рук раскачиваемый. Народ в ряд, с двух сторон облепив канат, будто в игры «кто перетянет» играет, повисает, тянет, дергает, шикает друг на дружку: «тормози!», «оборвешь!» И звонарь колонне дирижирует: «За маму! За папу! За Дашу! За Наташу! (четыре коротких) За Олю, Андрея, Владимира, Игоря (с переборами)… а теперь за себя! (один протяжный и долгий)» Открепляюсь. Виражирую взглядом по ажурам кружевного барокко. Успенский собор, первый в Лавре и только-только, вs-lavra-uspensky2 2000-м восстановленный. Вояжирую под византийскою сферою купола церкви Антония и Феодосия, где могилы горячо не любимого Пушкиным Мазепы и мною не выученного когда-то Столыпина. «Здесь у бабушки моей по берегам Днепра. Был убит и снова встал Столыпин, памятником встал, вложивши пальцы в китель. Снова был убит, и вновь дрожали липы…»

 Киев дух вышибает не только патронами, но и душегубкою пещерных (печерских) подземелий – жарких, сонных, чадящих свечами и паленым соседовым волосом. Тело к телу, полукилометровая гидра голов в светлых платках или без – с поклонами отеческим гробам, раскачкою над пепелищами. После ленинградского Печерска, с его холодными преисподними, где любая попытка отстать от вереницы товарищей грозит тупиком и смертью храбрых среди этажей гробов, здесь – пекло ацццкое и риск быть вытравленной как моль, откуда живьем - только чудом. Че гопнусь я, дручком пропертый иль мимо просягает вин?.. Мимо! Выгребли из Ближних пещер (в Дальние если, только в сокамерники к усопшим Нестору и Илье Муромцу!). Полчаса дружного, запойного отходняка у крыльца духовной академии – под перекрестной семинаристской стрельбой мобильниками, ноутбками, пакетами с жратвой и кадками с сомнительным жидким содержимым. Тут же, на клумбах в кустах черно-белое кино – фотосессия будущих батюшки-матушки. Тяжела жизнь бурса, а як же!

 Топливо во мне ушло в ноль. На подступах к ростовой Родине-матери, рекордсменке по высоте средь статуй Матерей и Свобод, к ее милитари-гаджетам из «катюш», «витязей», «ястребов», прочих крылатых и пропеллерных орлов-куропаток я обломала мужскому анклаву кайф драйва. Мне это еще не раз и не два припомнят, когда заикнусь о Владимирском соборе, где под княжескими шлемами куполов Нестеров и Васнецов фресок «наваяли до дальних апсид», а пока же: «желание женщины s-national_foodесмь закон», и парубки пошли за пивОм, за пивОм. Для себя, ца-ца… Цапля ивового ствола у фастфуда с национальным колором «Пузаты хаты» (где недорогой хлеб и откуда вкусные зрелища Крещатика) требовала разинуть клюв и страшно морить червя – варениками и узваром, узваром и варениками, а далее картопля. И снова тихая, нагруженная объективами, натруженная до боли в мышцах спортивная ходьба (два кило как рукою). Вдоль цветастого фолька харчевен и корчм, западая на «Вiдоплясова» из динамиков, запахи, цены и по-украински сытные блюда.

 Мимо темной – с модерновыми барельефами и лепниной – и покоцанной по углам плитки «Шоколадного домика» (Музей русской живописи) в Липках. Мимо молочных стен Кловского дворца (Верховный суд) на блюде дня с ажурной каймою ворот - некогда обители церковных иерархов, предусмотренной и для остановок царской семьи (так и не явленной липскому народу). Хлопцы присели на тротуар черешню в две морды смести…

Мимо (что еще там в меню? заглядываю в справочник) сытой морды кота-архитектора Алешина на горельефе квази-готического особняка Ковалевского. Слышу упрек: мол, нормальным бы пошататься, впитывая с плодами и впечатления, а кому – ягодой не корми, дай побегать «наs-house_with_himera2 поводке путеводителя» и парубков попилить. Но мимо уха моего… И мимо взбитых сливок химер на панелях «Дома с химерами» (арх.Городецкого), предлагавшего меблированные комнаты одновременно с наглядной (настенной) рекламой новомодного материала бетона. Химер на самом-то деле никаких, по крышам и окнам сплошные царевны-лягушки, змеи, русалки и прочая нечисть донная. Вполне зримая и даже обтекаемая. А в ее оцеплении и, судя по отсутствию авто в конюшне, в выходном оцепенении - президент под лягушкой и садик фонтанный у президента под окнами: ну кто так к Кремлю подпустит? Не на пушечный выстрел, а чтоб без кордонов зубчатых стен, окно в окно, глаза в стенку? Гой, незалежная!

 С этим пенным модерном, классицизмом, барокко в фасадах дворцов и домов, с этой тенистою челкой бульваров и безусловной водительской вежливостью на зебрах и тротуарах, по-западному расчерченных синькой парковочных мест, Киев-мать вполне претендует на звание евро-города, в выходные особенно тихого и компактно-карманного. Где все в пешей доступности – и шумные s-kiev-modern_houseПоштовые, Контрактовые, и именные-растабличенные Михайловская, Пушкинская, на которой мы и обитались в хате с арт-декошными лестницами и балконами, этажом выше посольства Кореи (давили в себе желание сняться в элитном соседстве: а вдруг Северная?!). С экспатами под шофе на узористых лоджиях в соседях напротив. С рестораном «Онегин» в соседях снизу, где, кстати (капля практичной инфо!), два стакана пива и по-дамски скромный молочный шейк обошлись нам как один полноценный обед на троих в «Корчме» на Хрещатике, 44 (600 руб). Отчего в компашке родилась и пошла гулять как нос Гоголя мерная единица «онегин»: там посидеть – «четверть-онегина», тут половина…

 А на западном фронте без перемен. Мой объектив опять в сахар модерна «барселонского» врос: вход на онемеченные Банковскую, Лютеранскую бесплатный, но онемение от елизаветински роскошной изнанки Мариинского дворца под занавес Липок (района) стоит даже «онегина». Женщины из рода Романовых: одна, анфан жатэ Елизавета Петровна, в свойственной ей расточительной манере усластила экстерьер бирюзовым барокко, а интерьер – танцевальноюmini-andreevsky-zamok_richarda залой для балов-маскарадов. Другая, вдовствующая «монахиня»-императрица Мария Федоровна, оставила след госпитальной аскезы в перегородках. Но наш нос дальше парадной не пустили («зарано» еще)...

 Любопытный, он вел дальше, выше и ниже, к носу Гоголя на присевшем «андреевском» доме. К  загогулинам мрачного парка на Замковой горе, где когда-то, по преданию, пустил корни братец Кий в княжьем логове, а потом воевода литовский и смиренно кладбище для гончаров и никит кожемяк, чьи надгробия на пару с соседним Замком Ричарда Львиное Сердце холодком по сей день посейдонят граждан и влекут к себе готов. Эта бледная псевдо-готика «Ричи» - кляксой полотну «киевского Монмартра», но и в Киеве общий принцип эклектики: кто заказывал хаты, тот и танцевал от своей печки-лавочки. В ритм и гости пляшут – как по костям, по брусчато-горбатому кренделю спуска Андреевского (который для нас стал подъемом). С перескоками через выпавшие из паззла мостовой булыжники. Через холм, где растреллиевский, в тон Смольному, винтаж одноименной церкви (нависает над пейзажем). Где гнездятся, теснясь и теряясь, два с половиной доходных дома, куда во все окна ломится вечернее солнце и зажигает пожары. В числе прочих и Замок с якобы настоящими привидениями (в виде бутылок, вмонтированных рабочими злыднями в дымоходы и стены), и «Дом Турбинных», куда вход только по предварительной записи, ибо «очередь к Булгакову как к Пикассо». Остальное – сам Михаил Афанасьич (в бронзе) при доме, неизменно окруженный малинником, нос Гоголя с завитками усов под Дали (на уровне локтя, а не так, как питерский нос Ковалева, на втором этаже), малые скульптурные формы местечковой s-andreevsky-bulgakov_houseлегенды мадам Голохвастовой, готовые к фамильярным оглаживаниям, - все в рукоблудной доступности. Как и сувенирно-картинные лавки, стенды, лотки на бездонным блошином рынке Андреевки - с забористыми рюшами рушников и убористым почерком аппетитных магнитов «под икру червону и сало», с велюровой никчемностью воротничков и железной логикой утюгов и старинных дензнаков – до того, что и я сманилась на обретение ретро-стеклянного подсвечника-ночника.

 Пока торгуюсь, хлопцам снова тягостно ждать. Стукнулись в Музей Одной улицы – к мещанским вещдокам XVIII в.и за инфо о звездах «узвоза» вроде Тютюника и скульптора Кавалиридзе  – а там «я пришел, тебя нема». Время отстучало свое и в «Ляльковом доме» с мон ами куклами, куда я попала в поисках утраченных спутников. Но як же дівчина без надiлки подарков?!

- Квест! Тебе в счет пляжа вместо собора Владимирского – бисерным колье подкупает один искуситель…

- И в счет катаний на сигвэях на Владимирской горке, - добивает другой.

 А в отместку попутчикам «подарки» под аркой народной, «самостийно» организованной Кунсткамеры, куда слабонервным вход В. Но не подросткам: им все зримые следствия инцестов и наркомании (медики в наших рядах козячи мiны строят) в самый раз «ейной харей и в морду»! Из-под арки, ложась на хребтину Хрещатика - курс в Аркадию холоднiх фонтанов. И дальше, спрятав лбы в «боливары» - ползком в каштаны крещацких бульваров, обдавая по ходу себя из кондеев второго и пятого бутика (в третий и четвертый заползти не дали!). И до здания заостренного (почти утюга) чрева Киева – Бессарабского рынка, где крикливые тетки аж до четырех ночи отгоняют самозваных папарацци от живописно разложенных черешен, зозуль, осетров, копченых угрей, сушеной корюшки и всего того овощного и плодово-ягодного изобилия, что производит в недрах своих и вывозит из стран заморских земля украинская. Где над всем этим благолепием разносолов витает дух здорового (в лучших традициях соцреализма, но на новый, шляхетский лад) атлетически мужского и подтянуто женского тела (в теннисных юбках, в медсестринских позах) на рекламных - амфитеатром - плакатах-растяжках. Тот же дух, что носят в себе червоны дивчины, как будто на мед интуристо (массового здесь, особенно в немецкой своейs-bessarabsky_market-girls ипостаси) слетевшиеся с разных окраин Украины. Все как на подбор модельной внешности, своенравные, гордые, роскошные, длинноволосые, длинноногие (один в наших рядах жалеет уже, что времени мало!) Легкие – в лёт ул. Бассейной, стройные, в рост отцветшим каштанам с ул. Пушкинской. В рост стеле матери на Майдане, где-под на глазах у улыбчивых ментов народ с обрядовым рвением снимает жар тела и пожары душ в фонтанах. В рост бревенчатым (из срубов) Золотым воротам, как яйцо кощеево, поглотившим в себя останки разобранного после Батыя въезда в старый, еще Ярославов город. В стать холмам, куда раскачивая на колесах, тянет медленно, как конка, вполне «южный» фуникулер. К скульптурному князю Владимиру, что дозорит и мониторит не менее века долину Днепра, куда уступами и террасами бежит зеленое парковое море. И моя протянутая к Красному Солнышку рука – вот-вот достанет до макушки креста, где любовь голубиная, где высота былинная, где ахматовская песнь целинная: «Липы шумные и вязы/ По садам темны,/ Звезд иглистые алмазы/ К Богу взнесены»…

 Чуден Киев при любой погоде. Описать ли разом в стихозах прозы легкую, утреннюю (последнюю перед отъездом) пробежку по долам Подола – сквозь сталинский чиновный, но еще сонный Крещатик и незалежный Майдан, сквозь воздушные, тихие в зелени «писательские» (Льва Толстого, Тараса Шевченко) бульвары и улицы, мимо с ночи разнеженного дека'данса домов Вертинского и Гашека, мимо скульптурной фауны (кота Понтюши возле ресторана «Пантагрюэль», Поняковского с чертами Зямы, но без гуся) прогулку?! И бодрый, на кофейном вареве, марафон – по узвозам, холмам и взгорьям Крещацкого и Владимирского парка, что на главной Киевской горе, откуда взгляд долетит до середины Днепра и дальше, на песчаные острова, куда гонит полдневная жара и истома… Но забитая под завязку программа дня и пиво (о! этот тормоз всего культпохода) с бесподобными, божественными, как шедевры в тарелке Гаргантюа драниками, кортопляниками, са-а-а-а-лом копченым (!) не дают нам дойти и до середины моста через Днепр. Три дня на троих – мало! Купание оставлено на следующий раз, стопудово желанный, возможный! Ибо гоголь-моголь православных древностей, где белок рельефов под потолок, с сахаром украинского барокко и изюмом «барселонского» арт-нуво влюбляет в себя раз и навсегда – до желания возвернуться снова и снова. Голодранцы усих краин, еднайтесь до кучи!

Иллюстрации к походу внизу. Жми! 

Фиалки Майдана Лавра. Кусок Успенского бисквита Златоверхий. Отражения

You are here: trip-step пвд Бисквит по-киевски, ili Киев за три дня